Золотая лихорадка в Сибири XIX век

0
144
Сибирская золотая лихорадка 19 век

Золото, открывшееся в Сибири, некому было брать — местные ресурсы рабочей силы находились на нулевой отметке. Вольный сибирский крестьянин реализовывал свою свободу от крепостной зависимости ударным трудом на хлебной ниве и чувствовал себя в сравнении со своими евро-российскими собратьями, придушенными помещичьим землевладением, вполне счастливым. А от добра, как известно, добра не ищут. Фортуна золотой лихорадки представлялась крайне призрачной, чтобы, очертя голову и бросив хозяйство — надежную основу устойчиво растущего материального достатка, — поддаться ее искушению. Немногочисленная батрацко-бедняцкая страта сибирской деревни поглощалась полевыми работами в крепких крестьянских хозяйствах. Сибирский город, до постройки Транссиба выполнявший преимущественно торгово-распределительные функции, также не располагал избыточным потенциалом рабочей силы. И в деревне, и в городе все были при деле, позволявшем, в сравнении с населением европейской части России, жить в относительном достатке.

Коренные народы Сибири находились в плену глубоких традиций кочевого и полукочевого образа жизни и форм хозяйствования. «Инородцы» были прекрасными проводниками, посредниками и толмачами на уровне взаимоотношений поисковых партий с родоплеменными образованиями, обладали конкретными знаниями местности, не имевшей картографического описания, и нередко служили единственным верным источником информации о вероятности обнаружения золотоносных россыпей. Однако труд землекопа-рудокопателя в режиме от зари до зари в продолжение всего короткого сибирского лета был для них абсолютно непривлекательным. Аборигены, тысячелетиями обитавшие на берегах золотоносных таежных рек, с невозмутимостью людей, живущих в ином, более высоком измерении человеческих ценностей, созерцали чуждые для них труд и быт приисковых рабочих.

С давних пор российский работодатель традиционно предпринимает минимум усилий, необходимых для технического оснащения производства и его организационного совершенствования. Изначально в качестве одной из статей экономической эффективности предприятия закладывается и упорно реализуется максимальная «бережливость» средств, обеспечивающих рост производительности труда за счет технического и технологического оснащения. Главная ставка делается, как правило, на использование большого числа мало- или неквалифицированных бесправных каторжан, оплачиваемых по минимальным тарифам. Эта традиционная для отечественного производства специфика прочно укоренилась за 300-летнюю историю российского феодализма.

Сибирские золотопромышленники не могли да и не желали прервать эту ущербную традицию. Минимальные расходы на техническое оснащение золотодобычи, максимально продолжительный рабочий день, исключительно высокие нормы выработки, оплата труда по минимальным ставкам — все это складывалось в условия, неприемлемые даже для сговорчивых поднадзорных ссыльнопоселенцев.

Социальная напряженность, происходившая от адских условий труда и абсолютно примитивного быта, возрастала год от года. К концу 1830-х годов побеги с приисков превратились для золотопромышленников в настоящее бедствие. Смирные и бесправные, ссыльнопоселенцы все чаще требовали большей платы за меньший объем работы. Волнения на этой почве прокатились по всем приискам, основу рабочей силы на которых составляли ссыльнопоселенцы. Ни о каких переговорах с этим «диким сборищем» и тем более уступках ему, разумеется, не могло быть и речи. Социальные конфликты в России всегда предпочитали разрешать силовыми средствами и предупреждать их на будущее профилактическим бряцанием оружия, а то и стрельбой по своим подданным.

Шесть казачьих эскадронов, предназначенных для блокирования главных выходов из зоны золотых приисков и поддержания порядка непосредственно на приисках, были признаны совершенно недостаточными, чтобы сдержать «многотысячное сборище от беспорядков» и внушить ему должный парализующий страх перед неизбежностью расправы. По ходатайству генерал-губернатора Восточной Сибири, поддержанному жандармской службой, Министерством финансов и одобренному высочайшим повелением, военный министр в мае 1836 г. направил в Красноярск 200 сибирских казаков при двух орудиях. Данное войско должно было обеспечить перевес сил порядка над взрывоопасной стихией протеста против гнусных условий труда и быта, обмана и произвола, самодурства и самоуправства приисковой администрации, штрафов и прочих вычетов из заработка, дороговизны продуктов питания и их крайне низкого качества. Для многих рабочих основной причиной протеста являлся установленный на приисках сухой закон. Абсолютно трезвый режим на весь промывочный сезон с 1 апреля по 10 сентября диктовался благими соображениями: сбережением заработков, предотвращением трудового травматизма и увечий, бытовых ссор, драк и поножовщины на почве пьянства. Однако для значительной части рабочих этот благостный образ жизни казался неприемлемым.

Высшие административные чины сибирских территорий, «сострадая» тяжелейшим условиям работы и быта приисковых рабочих, рекомендовали хозяевам приисков организовать ежедневную выдачу сотки от ведра каждому работающему для подкрепления сил. В 1883 г. суточная доза сорокаградусной по циркуляру генерал-губернатора Восточной Сибири Анучина была увеличена вдвое, до двух сотых ведра. Занятым на особенно тяжелых работах в порядке поощрения за трудовые успехи, при работе в непогоду полагались дополнительные две-три дневные дозы алкоголя, которые можно было выпить в течение недели. На срочных, аварийных работах эти дополнительные дозы разрешалось употребить в один день. Непьющие, а они, что удивительно, случались среди жаждущих и алчущих пионеров нарождавшегося сибирского пролетариата, имели право на компенсацию возжигающей работоспособность «огненной воды» маслом, мясом, чаем, сахаром.

Наиболее стойким иммунитетом трезвенности отличались уральские мастеровые и выходцы из крестьян Нижегородской губернии. Уральские горнозаводские знали толк в добыче золота и в цене относительно высокого заработка. Они направлялись на сибирские прииски организованно, в порядке командировок, на условиях, существенно отличавшихся от тех, которые предоставлялись вольно нанимавшимся, завербованным приисковыми агентами, а также сбивавшимся в земляческие артели.

Командирование мастеровых и нижних чинов с уральских казенных приисков на частные сибирские производилось по многочисленным и настойчивым просьбам сибирских золотопромышленников. На фоне общего дефицита неквалифицированной рабочей силы наблюдался полный вакуум профессиональных горнозаводских работников, обладавших практическим опытом и знаниями приисковой технологии. Затраты на обучение пришлых и завербованных и потери от их технологической безграмотности были весьма значительными и, в конечном счете, невосполнимыми, поскольку на следующий промывочный сезон приходилось, как правило, обучать набранных заново и прививать им профессиональные навыки. Усердные и непьющие, а именно они быстрее других овладевали производственными навыками, отработав один сезон, редко отваживались повторять вояж за высоким заработком. Постоянным контингентом рабочей силы, обновлявшейся к следующему промывочному сезону на 70—80 %, являлись главным образом страстные любители выпивки для подкрепления сил. Подавляющая их часть со временем превращалась в так называемых пропитых, т.е. окончательно спившихся, неизлечимых алкоголиков и нетрудоспособных инвалидов.

Воспитанные за полтора столетия промышленного труда и передающиеся почти генетически трудовая дисциплинированность и профессионализм уральских горнозаводских рабочих предопределяли их особое положение в приисковой производственной иерархии, а также привилегированные условия оплаты труда. По положению, принятому в 1846 г., уральским горнозаводским, командированным на сибирские частные промыслы, администрация приисков обязывалась предоставить работу в должности не ниже занимаемой на Урале. Жалованье командированного со дня отбытия с Урала до момента возвращения начислялось в двойном размере. Три четверти его выдавались на руки работнику, остальные администрация приисков переводила командирующему предприятию для выплаты семье. За семьей командированного сохранялись гарантии на получение провиантских денег в размере, действовавшем до отбытия главы семейства в Сибирь. Хозяева сибирских приисков оплачивали также путевые и пропитание командированных в дороге. В случае увольнения уральского мастерового по причинам, не предусмотренным действовавшим Положением, прииск выплачивал ему годовое жалованье.

Несостоявшаяся «золотая лихорадка»

Командированным в Сибирь уральским горнозаводским был прямой резон избегать нарушений трудового распорядка и относиться к работе с должным усердием. Их более надежное, чем у других рабочих, положение на сибирских приисках дополнялось возможностью добычи старательского золота. После окончания рабочего дня, а также в выходные дни приисковые устремлялись на оговоренные с администрацией старательские участки. Конечно, делали это далеко не все. Картежники, любители выпить искали и находили другие занятия. Уральские горнозаводские, обладавшие опытом работы на золотых промыслах, естественно, больше других преуспели в старательской деятельности. За старательское золото полагалась отдельная оплата. По высшей таксе, в зависимости от их веса, оценивались самородки.

Труд ссыльных на золотом приискеПредоставление участков для промывки старательского золота приисковая администрация считала формой поощрения и стимулирования развития «золотой лихорадки». Рабочие же называли это дополнительное благо обольщением. Администрация стремилась отдать под старательские работы наиболее «худые» участки горного отвода, малодоступные для промышленной разработки. Рабочие настаивали на праве вольного выбора участков за пределами фактического производства приисковых работ. Конфликты на этой почве подчас доходили до крайней степени напряженности. Так, с приисков купца Попова, одного из пионеров сибирской золотопромышленности, категорически запретившего вольный выбор старательских участков, 680 из 700 рабочих ушли, как говорится, не попрощавшись. Поимка и возвращение беглецов обошлись скаредному хозяину расстройством планов промывочного сезона.

Ленивые и поклонники зеленого змия защищали собственные ценности. Неискоренимым пристрастием этой публики была игра в карты. Играли отнюдь не ради времяпрепровождения. На кон ставилось все, начиная от казенной нормы сорокаградусной, обуви и одежды до старательского и нелегального золота и даже сезонного заработка. Перед искушением «разбогатеть» в один момент, ухватить фортуну за счет невезучего карточного партнера нередко не могли устоять и усердные. Карточные долги и вытекавшие из них обязательства формировали специфическую атмосферу бытовых и личностных взаимоотношений. Проигравшиеся «до нитки» подчас не выходили на работу из-за отсутствия одежды и обуви. Разборки на почве обвинений в нечистой на руку игре приводили к дракам с поножовщиной. Но более всего приисковую администрацию удручало то, что в карточном обороте вращалось немалое количество не предъявленного к сдаче старательского и подъемного золота, а также, вероятно, и краденого. На попытки пресечения картежной эпидемии, изъятия карт, наложения штрафов и других взысканий и начетов рабочие отвечали активной агрессией, вплоть до устрашения коллективным уходом с прииска. Эта реакция на запрещение картежной игры свидетельствовала о том, что подозрения администрации об утаенном от нее золоте были не лишены серьезных оснований.

Общеизвестно, что на поприще пития русскому человеку нет равных в мире. Основная масса таежных пришельцев вполне подтверждала истинность этого положения. Оставив «пропитых» и неопытных слабаков на попечение полицейских властей, она двигалась далее общим курсом домой, изощряясь в пьяном кураже. В деревнях по пути следования ошалевшая от долгого пьянства орава откровенно безобразничала. Вламывались в избы, требовали водки, закуски, лошадей, воровали мелкую живность, похабничали с женским полом. Ассигнациями уже не разбрасывались, как поначалу, воздействуя на деревенских угрозами и устрашением. От толпы, обратившейся в злобную стаю, можно было ожидать чего угодно. Случись что, виноватых потом и днем с огнем не сыщешь.

Жители деревень, через которые таежное шествие двигалось транзитом, обычно запирались в своих избах, выставив на улицу четверти с самогоном и закуску без всякой надежды на оплату, лишь бы одичавшие от пьянства поскорее убирались. «Ночлежные» и крупные деревни вместо самогона и разносолов встречали непрошеных гостей караулами, которые были вооружены дробовиками, кольем да дубьем.

Уровень доходов от виноторговли нередко был выше, чем в золотодобыче. Приисковые рабочие служили своеобразным передаточным звеном в обороте капиталов между золотодобычей и виноторговлей. Им, чьим трудом добывались золотые сокровища, доставалось похмелье в чужом пиру. На интуитивном уровне они, похоже, осознавали безысходность своей участи и уготованной им роли. Так, на упреки в пьянстве нередко возражали: «если бы не было пьяниц, тогда бы некому было работать на промыслах».

В 1848 г. генерал-губернатор Восточной Сибири Н. Муравьев, намереваясь оградить приисковых рабочих от пропития заработка, средняя сумма которого равнялась годовому бюджету вполне благополучной семьи, установил новый порядок выхода с приисков. Рабочие разбивались на партии и под надзором казаков, изолировавших рабочие команды друг от друга и пресекавших возможные безобразия, должны были следовать по возможности в обход деревень и городов до границ Томской губернии. Разумеется, казацкий конвой не всегда оказывался неподкупным и за определенную мзду с рабочих уступал их настойчивым просьбам, дозволяя специально отряженным ходокам «сбегать» за водкой, а то и под благовидным предлогом корректировал маршрут с учетом пожеланий подопечных. Однако в целом эта простая мера оказалась достаточно эффективной. Разгул повального пьянства пошел на спад.

Постоянной заботой владельцев и администрации приисков являлась проблема неукоснительного исполнения рабочими требований трудовой дисциплины, предотвращения конфликтов в их среде на почве бытовых отношений. Широкая душа русского человека никогда не отличалась пунктуальностью, обязательностью, ответственностью, осмотрительностью, способностью к холодному расчету в оценке возможных последствий своих поступков для окружающих и собственной персоны. Многовековая школа приучения к порядку батогами, палками, розгами, шпицрутенами и шомполами в отличие от западноевропейской практики не имела соответствующего эффекта в России. Палочная дисциплина культивировалась в России дольше, чем в любой цивилизованной стране, однако вышколить русского человека физическими истязаниями до немецкой пунктуальности, английской обязательности, французской корректности, итальянской осмотрительности, голландской аккуратности, еврейской расчетливости так и не удалось.

Примечательно, что терпеливые русские воспринимали наказание битьем как нечто естественное и должное. В Западной Европе физические наказания были отменены под воздействием нараставшего протеста против воспитательных мер, унижающих человеческое достоинство. В России масштабы применения физических экзекуций также постепенно сокращались, но не в результате праведного возмущения потенциальных жертв, а, скорее, потому, что российский истеблишмент желал выглядеть не чуждым прогрессу цивилизации.

Становление сибирской золотопромышленности совпало с подвижками российского общества к либерализации. Палочные средства приучения к дисциплине и поддержания порядка применялись уже реже, но по-прежнему находились на вооружении. Однако российскому обществу и после отмены крепостного права придется еще долго жить мечтами о личных свободах и уважении человеческого достоинства — о том, что сегодня именуется основными правами человека и гражданина. Первые робкие признаки мучительно долгого (и в настоящее время еще далеко не свершившегося) процесса гуманизации российской общественной системы проявились на окаменелой почве сословной иерархии до высочайше дарованного в 1861 г. освобождения крестьян. Они возникли в сфере производственных и общественных отношений между образовавшимися новыми социальными стратами: буржуазией и рабочими.

На казенных приисках, полностью подчиненных горному ведомству, было решено бить. Правда, эта воспитательная мера чаще действовала как угроза и все реже приводилась в исполнение. Устрашение прохождением через строй в пять тысяч и даже в полтысячи ударов шпицрутеном было адекватно смертной казни. По свидетельствам очевидцев, после третьей сотни ударов спина наказуемого превращалась в кровавое месиво. К пятой сотне мясо отлетало от спины клочьями. Дальнейшее истязание совершалось практически над покойником либо верным кандидатом в мир иной. Судебная практика применения шпицрутенов обычно ограничивалась двумя сотнями ударов, поскольку после большей дозы далеко не всякий имел шанс выжить. Мастеровые на Алтайских и Нерчинских казенных приисках считались военнослужащими и подлежали юрисдикции военного суда. Наиболее частыми видами преступлений являлись кража и побег. Воров и бегунов на первый раз секли розгами. За рецидив воровства и бегства, а также явное неповиновение и другие действия, «нарушающие общую тишину и спокойствие», полагалось наказание шпицрутенами.

На частных приисках чиновникам горного ведомства не удалось внедрить карательную систему в первозданном виде. Сложившийся в конце концов компромисс между традиционной жестокостью российской системы наказания и тенденцией к ее гуманизации свидетельствовал о реальной весомости последней. Горное ведомство все же «продавило» свое право на применение телесных наказаний рабочих частных приисков. В обстановке традиционного для России многовекового культа телесных наказаний сделать это было не столь сложно. Однако в процедуре их применения появилась «некая закавыка», обезоруживающая агрессивных радетелей привития дисциплины посредством кнута и палки.

Рабочие частных приисков, сами о том не ведая, получили право казнить и миловать собратьев по труду и жизненной доле. Без одобрения артельной расправы, по современной терминологии — товарищеского суда, наложение телесного наказания воспрещалось. Истязание шпицрутенами не допускалось. Розги остались на вооружении педагогов-воспитателей рабочего класса, но максимальная мера их применения резко снизилась — не более 100 ударов на одного наказуемого. Артельная же расправа демонстрировала поистине братское отношение к членам своего рабочего семейства и неизменно отказывала в одобрении наказания розгами. Эта круговая порука руководствовалась отнюдь не классовой солидарностью, а простой житейской логикой — ведь завтра жертвой приверженности битью мог стать любой из сегодняшних товарищей-судей.

Под защитой этой рабочей круговой поруки оказались и крепостные крестьяне, которые, несмотря на высочайшее запрещение распространять на Сибирь крепостное право и отказ многочисленным инициаторам проектов крепостного Эльдорадо, все же составляли в 40—50-х годах не менее 10 % приисковых рабочих. Обезземеливание, неурожаи и нужда в крестьянских хозяйствах, падающая доходность помещичьих владений в центральных губерниях России заставляли крепостных и их хозяев вместе искать выход из кризисной ситуации. Крестьяне отпрашивались на золотые заработки в Сибирь, помещики не возражали, надеясь хотя бы на временную отдушину во взрывоопасной атмосфере нарастающей нищеты. При этом некоторые всерьез рассчитывали на долю от фантастических заработков своих отпускников.

Русский старатель с лоткомСправедливо отметить, что подавляющая часть приисковых рабочих из крепостного состояния не нуждалась в покровительстве артельной расправы. Ярославские, вятские, нижегородские крестьяне трудились на приисковых работах примерно, от алкоголя из нелегальных источников воздерживались, задаток, полученный в начале промывочного сезона, весь до копейки отправляли домой, усердно разрабатывали старательские участки, неповиновения и других проступков и нарушений режима не допускали, штрафам и иным удержаниям из заработка не подвергались, в быту, одежде и питании удовлетворялись пайковыми нормами. По окончании промывочного сезона они самостоятельно группировались в походные команды по месту постоянного жительства. Прощальных пьянок и кабацких кутежей не устраивали. Уходили с приисков организованными землячествами. Деревни и города, во избежание многоликого соблазна и искушения, миновали стороной. На ночевку в отличие от остальной пролетарской публики, сорившей деньгами за ночлег и угощение, останавливались в поле. С местным населением на своем пешем пути обращались обходительно, достойно торгуясь при покупке хлеба, других продуктов для артельного питания и спиртного для общего согрева равной для всех чаркой. Почти весь свой заработок, за минусом очень скромных дорожных расходов, приносили домой.

Полицейские чины приисковых и сопредельных с ними территорий ставили образцовое поведение крепостных на приисках и при выходе из них в пример горемыкам, прожигавшим заработок в пьяных кутежах.

Наиболее ретивые блюстители «общего спокойствия и тишины» были абсолютно убеждены в том, что главным источником рабочей силы для сибирской золотопромышленности должны быть люди крепостного состояния и ссыльнопоселенцы. В их инициативах присутствовали элементы плановой организации движения и распределения трудовых ресурсов.

В частности, предлагалось, чтобы золотопромышленники заблаговременно делали заявки на необходимое число работников в очередном промывочном сезоне. Согласно этим заявкам административные органы перенаселенных и малоземельных губерний Европейской России, а в Сибири — ведающие ссыльнопоселенцами и исправительными учреждениями формировали бы соответствующие рабочие команды, которые в организованном порядке, в сопровождении казачьего конвоя следовали на прииски. Главное достоинство рабочей силы из крепостных, ссыльнопоселенцев и каторжан виделось в том, что эти люди, в отличие от вольнонаемных, не посмели бы «пикнуть» в свою защиту по поводу условий труда, его оплаты, предоставления старательских участков, бытового дискомфорта и т.д. А у хозяев и администрации приисков, обеспеченных казачьей службой безопасности, появилась бы твердая уверенность, что столь важная для государственной казны сибирская золотодобыча не будет зависеть от случайного, во многом неопределенного стечения обстоятельств в разрешении проблем дефицита рабочей силы. Инициаторы этих проектов гарантировали, что если их предложения будут приняты, то за созданием рабочих команд из крепостных и ссыльнопоселенцев дело не станет. И тех, и других имеется более чем достаточно, чтобы при минимальных усилиях и затратах организовать «плановое» обеспечение сибирской золотодобычи рабочей силой, способной безропотно и беспрекословно копать золото «во глубине сибирских руд».

Одни из этих проектов дошли до персоны императора, но не получили высочайшего одобрения. Другие ввиду высочайшей резолюции «крепостное право в Сибири никоим образом допущено быть не должно» легли под сукно в министерских столах. Прочие остались без рассмотрения и были списаны в архив. Таким образом, во времена так называемой реакции, за четверть столетия до ликвидации крепостного права и за полстолетия до отмены телесных наказаний, когда, казалось, сам Бог велел принять эти бесценные для государственной пользы инициативы на вооружение, им было отказано в праве на жизнь. Через много лет, когда бренные останки авторов этих проектов давно уже обратились в прах, забытые было инициативы возродились, словно феникс из пепла. Почти столетие спустя, на рубеже 20—30-х годов XX в. восторжествовали принципы плановой организации экономики и эти ортодоксальные инициативы «рационального» использования подконвойной рабочей силы получили самое широкое распространение в практике развития производительных сил Сибири.

Сибирский золотой приискБольшую и, пожалуй, обоснованную озабоченность администрации и других государственных структур Сибири вызывал всевозрастающий приток на золотые промыслы иностранных рабочих. В обстановке спорности границ с Китаем и территорий к востоку от Байкала, крайне низкой численности и плотности подданных Российской короны на этих пространствах — в этих условиях в стихийном приливе подгоняемых золотой лихорадкой китайцев и корейцев усматривалась опасность ползучей экспансии. Забайкальские и амурские казачьи формирования, несмотря на отеческую заботу о них и ревностную службу царю и отечеству, не обеспечивали абсолютной непроницаемости границ и однозначного утверждения их линии, сложившейся де-факто. Контрабандная торговля процветала вдоль всей границы. Китайские хунхузы, случалось, «шалили» и на русской стороне. Китайские спиртоносы-челноки совершали регулярные визиты на золотые прииски, отстоящие на большие расстояния от границы — вплоть до Олекминских промыслов. Поскольку у приисковых рабочих не было наличных денег для покупки спирта, возникало вполне логичное предположение, что они рассчитывались с китайцами за алкоголь похищенным золотом. Неорганизованное движение китайцев и корейцев за заработком на золотые прииски происходило беспрепятственно, почти как на их собственной территории. Стратегические государственные интересы, представленные сибирскими функционерами центральной власти России, требовали всемерного противодействия проникновению иностранцев на дальневосточные территории империи. В свою очередь, для владельцев золотых приисков своя рубашка была, как говорится, ближе к телу. Китайские и корейские рабочие стоили значительно дешевле отечественных, удовлетворялись бытовыми условиями, еще более худшими, чем русские, и были абсолютно бесправны и безропотны, даже в сравнении со ссыльнопоселенцами. Труд китайцев и корейцев оплачивался по самым низким тарифам, поскольку считалось, что они не могут сравниться с русскими по физической силе, качеству работы и ее скорости. Полулегальное положение китайцев и корейцев на золотых промыслах обязывало их «не высовываться с какими-либо претензиями и требованиями к администрации приисков». В отличие от русских рабочих они не пьянствовали по окончании промывочного сезона, а получив расчет (сколько дадут), тихо исчезали из поля зрения горных и полицейских исправников. Это были исключительно ценные качества для обеспечения высокой прибыльности золотопромышленного бизнеса.

Привилегии для избранных групп населения и полное бесправие его подавляющего большинства — привычное и неизменное состояние российской общественно-государственной системы. Эти традиционные основания социальной политики особенно контрастно проявились в практике освоения золотых россыпей Сибири. Старательское золото, являвшееся главной составляющей крутого взлета добычи драгметалла в Америке и Австралии, в России находилось под гнетом государственных запретов и почти неограниченной власти крупных золотопромышленников. Добытое в пределах застолбленного отвода старательское золото изначально считалось в России собственностью его правовладельца и практически реквизировалось с оплатой по произвольно назначавшейся, нередко чисто символической цене.

В сравнении с поденным тарифом на приисковых работах, который колебался от 42 до 65 копеек, старательский был вдвое ниже. Разрешая старательские работы и нарезая участки исправным и трудолюбивым работникам, хозяева приисков подавали себя в образе истинных благодетелей, которые бескорыстно, а то и в ущерб себе пекутся о рабочем человеке. В действительности же старательство на приисковых площадях являлось своеобразной формой сверхурочных работ, за которые благодетели платили вопреки логике и здравому смыслу вдвое меньше, чем в основное рабочее время.

Российский предприниматель-капиталист главную прибыль от своего предприятия традиционно получал за счет постоянно понижающихся ставок оплаты живого труда, а также максимально высокой концентрации и чрезмерной эксплуатации рабочей силы. При этом он всегда был абсолютно убежден в том, что работающие на него люди совершенно неспособны на самооценку своего труда и по беспросветной темноте своей, забитости и покорности не разумеют очевидной несправедливости в распределении общественного продукта, благоговея перед хозяином-работодателем уже только за то, что он дает им возможность влачить нищенское существование. Отечественный предприниматель, как и вся российская общественно-государственная система, во все времена в силу необъяснимого, вероятно врожденного, порока общественно-исторического развития упорно стремится не допустить, чтобы массовые слои населения жили в материальном достатке или хотя бы в относительном благополучии. Держать работяг сельских и городских в бедности и нищете, на грани физического выживания — не гласная, но реально действующая заповедь отечественной общественно-государственной системы во всех фазах ее развития.

Сибирские золотопромышленники блистательно демонстрировали это. Каждый вложенный в золотодобычу рубль оборачивался двумя сотнями чистой прибыли. И по меньшей мере три четверти этого дохода обеспечивались за счет ничтожных, произвольно устанавливавшихся тарифов и крайне высоких норм выработки, низкого технического оснащения производства и примитивных бытовых условий, полного пренебрежения требованиями безопасности труда, потолочных цен на продукты питания и товары первой необходимости, физически истощающей продолжительности рабочего дня, штрафов и других денежных начетов на заработок, из которых складывались средства для выплаты символических пособий по увечью или смерти.

И все же возможность прочного, постоянного обустройства своей жизни привлекала русского мужика, не избалованного достойной оплатой своего труда и жилищно-бытовым комфортом. Приток желающих получить работу на приисках быстро возрастал. Теперь уже не вербовщик заманивал рабочего четвертным задатком, а рабочему приходилось платить приисковой администрации не менее 10 рублей, чтобы получить работу. Оплата труда рабочих оставалась, конечно, по-прежнему несправедливой, а условия труда крайне тяжелыми. Однако 12—14-часовой, а то и вовсе ненормированный рабочий день сократился до 10 часов. Вознаграждение за труд было далеким от справедливости, но все же это были деньги, которых подавляющая масса трудового населения России отродясь не видывала и до конца жизни не имела шансов держать в руках.

Таблица: количество добытого в России золота (18-19 века)

Годы Добыто золота (кг)
1741-1760 800
1761-1780 1970
1781-1800 2610
1801-1810 1660
1811-1820 3140
1821-1830 33750
1831-1840 70495
1841-1850 225150

Постоянная работа, больший, чем где-либо, заработок, перспективы самостоятельного жилищно-бытового обустройства, регистрационная форма разрешения старательской золотодобычи за пределами частных горных отводов и действующих казенных приисков произвели глубокое позитивное воздействие на стиль и характер социально-бытового поведения приисковых рабочих. Пожалуй, самая поразительная и неожиданная метаморфоза заключалась в том, что вдруг резко снизилось потребление алкоголя. Приисковые рабочие, конечно, не стали поголовно трезвенниками. Наверное, никто из них не отказывался от чарки огненного зелья, и было немало неисправимо подверженных недугу пьянства. Но теперь уже не последние определяли бытовую атмосферу. Падших от патологического пристрастия к алкоголю среди рабочих становилось все меньше. Избыток предложения рабочих рук и 10-рублевый тест при найме на работу позволяли приисковой администрации проводить определенную селекцию кадров.

Поиск новых месторождений золота за пределами действующих приисковых ареалов был занятием, при котором ставки делались только на интуицию, везение и русское «авось». Играли, что называется, втемную. На результативность такого поиска можно было надеяться лишь по принципу закономерности больших чисел. Однако ограниченные финансовые и материально-технические ресурсы не позволяли организовать и осуществить крупномасштабные золотогеологические изыскания. А везение, русское «авось», к сожалению, не часто сопутствовали частновладельческим экспедициям или же самодеятельным поисковикам. Робкие попытки выйти за пределы известных и заметно беднеющих золотых россыпей на богатейшие залежи, не тронутые добычей, серьезного успеха не имели. Геологическая разведка «императоров золотой сибирской тайги» топталась в границах действовавших приисковых зон.

По этим причинам для поддержания падающего объема золотодобычи использовались приемы и средства, которые не требовали крупных затрат и чрезмерных усилий. В частности, были практически полностью аннулированы бюрократические препятствия и ограничения на старательскую золотодобычу. Старательские артели больше не зависели от милости или самодурства золотопромышленников. От того и от другого их защищал государственный горный надзор. Развитию старательской золотодобычи способствовал спад фиктивной регистрации и бойкой спекуляции приисковыми отводами. «Дутые» владельцы горных отводов, так и не сумев поднять высокий спекулятивный бум, сошли со сцены с истечением срока действия владельческой документации. Наибольшее развитие старательская золотодобыча получила в таежных районах Сибири. К примеру, в Алтайском горном округе целые деревни жили — и безбедно — исключительно за счет старательства. Доля старательского золота в общем объеме сибирской золотодобычи стабильно возрастала, тогда как промышленное золото — и казенное, и частное — устойчиво теряло в весе.

Открытие золотых месторождений в Сибири также не вызвало эффекта «золотой лихорадки». Приисковые зоны и сопредельные с ними территории почти не изменили своего первозданного демографического и хозяйственного облика. Становление и развитие сибирской золотодобычи происходило в условиях хронического дефицита трудовых ресурсов. Многочисленные проекты изыскания источников рабочей силы, ее организации и стимулирования движения в районы золотодобычи остались нереализованными или не принесли желаемых результатов.

ВАШЕ МНЕНИЕ?

Пожалуйста, напишите свой комментарий!
Please enter your name here